Чувствовать сердце. Оно должно биться. Я должен жить. Но усталость берет свое и я засыпаю. Не снится ничего. Впервые. Все странно и холодно. Становится страшно. Все словно обрывками фраз и действий. Надо открыть глаза. Срочно. Ты не должен спать, идиот. А кто я? Что я? Зачем я тут. Что со мной. Странные вопросы из какого-то темного угла. Становится страшнее и неприятней. Хочется спрятаться. Убежать. Бег. А как это? Для этого нужны ноги. Но я их не чувствую. Я не чувствую ничего. Ровным счетом. Странно и холодно. Словно я сделан из маленьких шариков ртути. Сердце хочет биться. Но я не знаю. Есть у меня оно и как это, должно быть. Я не чувствую ничего. Мне страшно. Хочу собраться, но слишком устал. Надо почувствовать руку. Закрываю глаза и напрягаюсь. Чувствую лишь боль и какие-то холодные прикосновения.
Холодно. Безумно. Мне что-то снится. Какой-то силуэт. Я хочу дотянуться до него, но что-то меня держит. Страшно. Почему мне не дают до неё дотронуться. Узнать, кто она. Я знал, что это девушка. Я чувствовал её. Словно за неё. Чувствовал страх. Истерику. Переживание. Я чувствовал слезы. Эти чувства не мои. Они её. Наши.
Это была Энни. Нет. Энн. Не плачь. Я тут. Рядом. Живой. Но я не могу ничего сказать. Хочу кричать, но я не понимаю, почему ничего не получается. Я почти чувствую свое тело, которое безумно болит. Я закрываю глаза и чувствую, что вот-вот усну. Я засыпаю. Мне снится опять Энн. Она плачет. Нет. Малыш. Не плачь.
Так страшно и холодно. Я чувствовал периодически какие-то прикосновения. Но я слишком устал, чтобы реагировать на них. Я пытался сквозь усталость почувствовать хоть что-то, но перед глазами была лишь Энн. Она плакала. Да, черт возьми! Почувствуй ты меня. Мы же гребанные близнецы. Мы должна были чувствовать друг друга. Пожалуйста. Умоляю. Я сдался. Нет сил бороться. Но спать нельзя. Мне нельзя умирать.
Я чувствую что-то в области руки. Какой-то маленький укол. После него мне становится лучше, но все равно нет сил ни на что. Нужно открыть глаза. Вылезти из этой темноты и посмотреть на то, что случилось. Я еще не понимал, что случилось. Последнее, что я помнил это трасса и удар об обочину. Дальше для меня все было смутным и туманным. Потом я отключился.
Такое чувство, что я в клетке. Что меня заперли и не выпускали. Словно держат меня и не хотят сделать так, чтобы я понял, что со мной. Мне становится страшней и страшней с каждым моментом. В таком состоянии, мне казалось, что я нахожусь несколько мгновений. Но что такое время? Это, какие то мгновения? А если нет? А если я тут очень долго? А если я умер и никогда не проснусь?  Нет. Я не мог оставить Энн. Только не её. Что угодно. Пусть со мной творится что угодно, только не смерть.
Страх заглатывает меня словно какой-то черный демон или даже удав, заглатывающий свою жертву постепенно и целиком. Я чувствовал, что мне становится, не так холодно, как было до этого. Но я не могу понять эти эмоции. Они были, какие то не правильные. Что-то вроде притворного спокойствия и предистеричного состояния. Такое ощущение невесомости. Такое чувство, что меня подвесили на штыри и оставили так висеть. Хотелось кричать и молить людей о том, чтобы они меня отпустили. Мне не было больно. Я чувствовал, что что-то течет по моим венам, и от этого мне стало очень легко. Словно кто-то помогал мне. Хотелось что-то сказать, но сил не было что-то говорить. Словно мне заклеили рот клеем и не давали открыть его.
Я чувствовал свое сердце. Оно медленно билось о грудь. Но это был не  блаженный стук, а стук, который доставлял боль. Хотелось морщиться, но мышцы не слышались меня. Сознание постепенно приходило ко мне. Мне начал сниться сон. Он был очень странным. Словно обрывки из прошлого. Переезд в Нью-Йорк. Наш день рождения. Первый рабочий день на радио. Первая гонка…На этом воспоминании все словно остановилось и стало до жути больно. Такая нестерпимая боль, от которой хочется выть и кричать, что есть сил. Все было в сине-голубых тонах. Сплошной водоворот событий и эмоций. Все слилось в один поток и цвет. Знаете, это как в книжках рассказывают про смерть. Человек видит белый свет, и его умоляют не идти на него. Я помнил это. Точнее не помнил. Я чувствовал, что это должен был знать. Словно какую то прописную истину. Я так же видел этот белый свет, и хотелось идти на него. Но знаете, я затылком чувствовал, что сзади, внизу, меня кто-то держит.
Энн. Энни. Я чувствую, что ты где-то рядом. Что ты все так же плачешь. Меня захлестнула волна паники, и мне хотелось кинуться вниз и обнять тот силуэт, который я называл Энн. Я не знал, почему я тот сгусток теплого, шоколадного цвета называл Энни, но я знал, что это была она. Она и только она. Больше никто не сможет так четко и надолго проникнуть ко мне в сознание.
Даже когда мы были маленькие, и когда она попала в больницу, я чувствовал все, что происходило с ней. Я помнил ту боль. Я помнил, как мама тогда напугалась. Сэм  была на операции, а я ежился от боли и плакал. Нам было, лет по пять. Еще дети, но уже прочно чувствовавшие друг друга. Энн.
Слышу громкий хлопок. Хотелось повернуться на этот звук, но он тут же пропал. Я не знал, кто такой Тони. Что это. Это я? Но я ли это? Столько вопросов, что та усталость опять накрывала меня, словно большой и плотный шерстяной плед. Я опять закрыл глаза. Сознание отключилось. Я перестал чувствовать свое тело. Я вообще перестал чувствовать. Ни боли. Не отчаяния. Ни страха. Ни холода. Ни-че-го. Совершенно.

По-настоящему прочувствовать ситуацию я смогла только на половине пути к больнице. Время до этого мое лицо не выражало ничего, я тупо пялилась на дорогу, стараясь сосредоточиться только на ней. Я не подпускала ни единой мысли о том, что произошло, словно соорудив стену между собой и теми воспоминаниями, которые так жаждали пробиться через незримый барьер. Когда было совсем невыносимо я костяшки пальцев, но это было неприятно, тогда в ход пошли губы, которые всегда страдали больше всех в стрессовых ситуациях. Я плакала и кусала губы, злилась и кусала губы, сейчас я пыталась сосредоточиться на том, что еду я туда из чувства долга. Вскоре на нижней губе остался глубокий след от зубов, а на ней самой проступила кровь. Я вздрогнула от резкой боли. Видимо перестаралась. И отвлеклась, этого было достаточно, чтобы снова вспомнить все, что было сегодня, или уже вчера? Я облизала губы, но кровь проступила снова, на что внимания я предпочла не обращать. С каждым вдохом я начинаю чувствовать камень, который все больше налегает на меня изнутри, и чем сильнее я хочу подавить его, тем сильнее он застревает. В ушах звучат все слова, сказанные нами сегодня, и стена рушится. В голову хлынул поток мыслей, слов, действий, я не узнаю себя, не узнаю Тони, все перемешалось и я резко торможу на светофоре. Красный. Еще чуть-чуть и меня бы снесла машина на перекрестной дороге. Тони убил бы меня за свою Камаро.

- Если ты не понимаешь, как получать кайф от жизни, то я в этом не виноват! Если ты не понимаешь, каково это, когда летишь на скорости, когда кровь бьется в стоградусном бреде, то это не-моя-проблема! – твой голос звенит у меня в ушах, хочется как в детстве закрыть их ладонями и громко заорать «бла-бла-бла». Я знаю, что ответить. Я знаю, что сказать на каждую твою фразу, каждый выпад, мне есть что сказать, Тони. Нет, никогда я не признаю, что ты прав. Ты делаешь слишком больно, чтобы я вот так просто сдавалась, поэтому я не сделаю этого.
- О каком кайфе ты говоришь? В мире так много путей получения удовольствия, а ты выбрал именно тот, который рушит все вокруг тебя! И самое главное, что он рушит тебя! Посмотри на себя, ты похож на наркомана при ломке, и это твое удовольствие? – я не узнаю своего голоса, мне хочется сказать еще и еще, но сил не хватает, да и слов тоже. Нет таких слов, которые выражали бы все, что я чувствую сейчас. То, что я чувствую под твоим ненавистным взглядом.

Я не замечаю ничего. Ни поворотов, ни машин. Я еду прямо глядя в лобовое стекло, зная куда ехать. Я уже успела позвонить и спросить, в какую больницу определили Энтони Сингера, большую сволочь с многочисленными переломами. Глаза раздражает свет фонарей, который ослепляет на протяжении всего пути. Машин нет, дорога на удивление пуста. Это нонсенс для Нью-Йорка, но сейчас я об этом особо не задумываюсь. Я не знаю, куда мне спешить, невольно нажимаю на газ. Может так получится хотя бы раз ощутить то, что чувствует Тони на своих гонках? Но нет, с ревом мотора я чувствую лишь как нарастает моя злость, снова захватывает волна эмоций.

- Ты слишком много строишь из себя, вечно хочешь казаться самостоятельным, не берешь у отца денег, но при это разъезжаешь на дорогих машине и мотоцикле. Не слишком ли много для такого независимого человека? Нет, Тони, ты просто боишься признать, то не можешь выжить без других, без отца, без меня. Ты боишься, а крутизна твоя на самом деле не стоит и выеденного яйца! – слово цепляется за слово, я кидаю тебе их, словно плюю в лицо. Я хочу, чтобы тебе стало обидно, больно от того, что я говорю. Я хочу, чтобы тебе не было что ответить. Хочу наконец снять тебя очки, показать то, каким ты являешься на самом деле, но ты упираешься, действительно, как наркоман, убежденный, чтоб без своих принципов он не проживет. Ты превращаешься в фанатика.
- Конечно, ты у нас сестра милосердия и не можешь пройти мимо побитого щенка! Если тебе настолько осточертело помогать мне, то ладно! Я найду кого-то, кто перестанет упрекать меня в том, что я катаюсь! – в иной ситуации это невинное слово в конце вызвало бы взрыв смеха у меня, но за последний час в этой квартире не было так тихо. Я хотела уничтожить тебя словами, но ты сделал это искуснее. Только, если я хотела убить тебя правдой, ты просто нагло пользовался моими больными точками. Говорил о том, чего никогда не позволил бы себе в другой ситуации. Я знаю своего Тони.
Я смотрю на тебя, тяжело дыша. Рот открыт: по инерции я готовилась что-то ответить и уж точно не была готова к такой пощечине. Стало больно даже физически. Я ровно выдыхаю, чувствую, как что-то щиплет в носу, слезы медленно подступают к глазам. Я хочу видеть то, как ты жалеешь о сказанном, я смотрю на тебя в надежде, что ты поймешь, что творишь сейчас с нашими жизнями. Но не вижу отдачи… Резко отворачиваюсь, закрывая рукой рот. После этого еще не хватало, чтоб ты увидел как я плачу. Беру себя в руки, ох, как не просто это было сделать!
-Хорошо, - я киваю и медленно разворачиваюсь назад, не уверенная в том, готова ли я что-то сказать, - Я буду счастлива, если ты найдешь себе того, кто заменит тебя… близнеца, - слова выходили медленно, с надрывом. Я обдумывала каждое, интонацию, я хотела, чтоб ты поверил этим словам, но другие вырываются быстрее, чем я думаю о них, - Так значит ты просто врал, - Твое лицо выражает злость, но она не скрывает недоумения, - Врал о том, что не оставишь меня, что когда и никто не заменит тебе меня. Значит… Значит и я заменима, да? Значит, ты все это время врал? – голос срывается на крик, - Врал шесть лет назад, год назад, врал вчера, когда обещал, что все будет хорошо?! – ты знал, ты знал о чем я. Ты знал, что произошло шесть лет назад, год, вчера.

Я стираю со щеки слезу больными костяшками пальцев. Они [слезы] мешают мне следить за дорогой, хотя осталось уже совсем немного. Я долго и мучительно глотаю, не в силах справиться с тем, что чувствую. В горле застревает камень, но я слишком упертая. Следующие слезы успевают скатиться быстрее, чем я начинаю их стирать, кажется, сейчас истерика возьмет свое и наберет обороты, но свежий ночной воздух обдает холодом. Я выхожу из машины и оставляю ее в одиночестве на больничной парковке. На мгновения забываю обо всем, о чем думала, сживаюсь в комок, слишком холодно, чтобы думать. Хотя в больнице меня ждет не лучшее.
Я никогда не любила больницы, они веяли болезнью, зловещей обстановкой. Здесь же было светло и чисто, но слишком тихо. Кажется, что тут вечная минута молчания, мурашки пробегают по спине, хочется скорее нарушить это напряжение, но понимаешь, что для этого надо заговорить о том, о чем вспоминать-то больно. Я пытаюсь снова отключить все, что чувствую, как тогда в машине, чтобы голос не дрожал, пока я обращалась к девушке в белом халате. Но после того, как я спросила о том, где лежит Тони, свою просьбу я сформулировать не могла. Конечно, конечно, я безумно хотела как можно скорее оказаться рядом с ним, мне было больно от того, что больно было ему. Но я боялась, я так боялась снова увидеть его. Я кусаю еще незатянувшуюся рану на губе, снова выступает кровь.

- А ты будто такая самостоятельная? Сколько раз в неделю ТЫ пользуешься карточкой отца?  Ты вообще помнишь, какая на самом деле Энн Сингер? Помнишь? Помнишь, что она вообще самое нежное создание, что я знал?! Ну и пусть, что я кажусь не тем, кто я есть! Пусть! У меня такая работа! Образ! Я актер!
- Ты лицемер! – не задумываясь выпаливаю я тебе в лицо, - Я в отличии от тебя никогда не вру! Я не притворяюсь, как ты. Это ты не хочешь надломить свою гордость и попросить у отца деньги, зато смело ими пользуешься, когда этого прошу я! Это ты, ты не тот Энтони, что был у меня раньше! Мою нежность мне некуда больше пихать с тех самых пор, как ее не стало у тебя! Я все время, все время готова быть рядом с тобой, поддержать тебя. А ты убегаешь при первой же возможности, будто избегаешь меня! Мне надоело так жить, так словно я живу в коммунальной квартире со своим бывшим! – щеки вспыхнули, волосы растрепались. Я готова была разнести все, что увижу на своем пути, и о, какая ирония, это был Тони. Я с силой пинаю цветок, пока ты уходишь к себе в комнату. Огромный горшок падает,  оставляя мне неприятное ощущение в пальцах ноги. Я перестаралась. Снова.

- Мисс Сингер? – я поднимаю голову на голос. Перед моим взором предстает врач. Сказать, что я оставила попытки сразу попасть к брату в палату – нагло соврать. Я убила в себе гордость. Долго ругалась с медсестрой, лечащими врачами, которые угрожали мне полицией (я видите ли нарушаю больничный порядок). Но какое мне было дело до полиции? Именно тогда я дала волю своим чувствам. Устав бороться с медицинским персоналом, я, обессилев, упала на кресла в приемной. Дрожа всем телом от сухих всхлипов и злости, я чувствовала взгляд девушки на себе. Хотелось хорошенько ей наподдать, но это ничего бы не изменило. Полиция приехала бы лишь быстрее. Укутавшись в огромный шарф, я принялась разглядывать узор на кафеле, а потом… потом это было похоже на то, если бы я задремала. Хотя, в таком состоянии я уже ни в чем не уверена, - Мисс Сингер, Вы можете пройти.
Я тут же вскочила с места, словно открылось второе дыхание после долгой пробежки. Но чувство это продолжалось не долго. Ровно до того момента, как я увидела железную кровать и Тони, обмотанного в огромное количество бинтов и гипса. Я остановилась посреди прохода, не смея идти дальше.
- Он спит. Вы можете побыть с ним, но не вздумайте будить его. Он сам должен выкарабкаться из этого состояния, - Я похожа на дуру? И да, из какого состояния? Состояния овоща? Я не сказала из этого ничего, лишь молча дождалась, пока врач поймет, что ему пора уйти. Сама же все равно приближаться боялась. Я медленно. Шаг за шагом приближалась к тебе не потому, что не позволяла гордость, а потому что было больно. Было больно осознавать: О, черт как я была права! В первые в жизни мне было больно осознавать свою правоту. «Ты не сможешь без меня и недели, и дня, и часа…» - звучат слова в моей голове.

- Уходишь? – я наблюдаю за тем, как ты запихиваешь первые попавшиеся вещи в свой рюкзак, - Псину свою не забудь, - я киваю на Перри, - А то он гадит на каждом ковре, прямо как ты во всем остальном пространстве.
- Мне надоела твоя опека. Справлюсь без тебя! Вот только боюсь, что у тебя все сломается в считанные секунды! Мгновенно!
- А ты не бойся, -  злость прошла. Я вышла, потому что знала, что ты уйдешь. Я слышала возню из своей комнаты, поэтому. Ох, как больно бы мне ни было, я вышла попрощаться, потому что знала, ты вернешься, - Я посмотрю на то, как ты справишься без меня. Я не стану приезжать ни в тюрьмы, ни в больницы после аварий. И тебе будет больно, я обещаю. Тебе будет больно так, как мне сейчас, и эту боль не заглушит никакая гордыня. Я надеюсь, что сердце твое будет развито. А из больниц пусть тебя забирают твои рыжеволосые подружки…ну или Корнелия. Мне кажется, она скоро тоже бросит тебя, - голос звучал ровно и довольно. Ты не нашел, что ответить, и лишь попрощавшись шагнул за порог. До встречи, Тони.

Я не сдержала свое обещание. Характеризует это меня как плохую сестру или как хорошую, я не знала. Но я была здесь, меня просто не могло здесь не быть, если я знала, что тебе плохо. Плохо, больно, сложно. Более того, я не хотела здесь больше никого видеть: ни друзей, ни твою Корнелию. Казалось, даже то, что ты попал в аварию, была лишь наша проблема, и никто не должен в это влезать. Это была часть ссоры. Часть Божьего замысла, и он мстил нам за то, что мы сделали друг с другом. За все наши грехи. И я страшилась его, Господа. Если он способен на такое, после того, что мы совершили, то сколько боли он способен еще доставить нам?
Я невольно тянусь к твоей руке, не зная, чувствуешь ли ты меня. Челюсти сжаты, глаза заливают слезы. Мне хочется позвать тебя, но понимаю, что бесполезно. Лишь сиплый шепот донесется до тебя. Поэтому зову лишь мысленно. Тони, Тони, Тони.

Вспышка боли. Такая настоящая, от которой никуда не деться и ничего не сделаешь. Можно только открывать рот в немом крике и глотать выступающие слезы. Потому что не хватает сил на то, чтобы держать себя в руках. Конечно, можно храбриться и говорить, что я сильный и это не страшно. Что на самом деле, это обман. Но что все значат эти слова, которые говорит мне непонятный голос. Я понимаю, что ничего не помню. Что мне страшно. Я не понимал, что со мной. Что я. Кто я. Мне становилось страшно от одной мысли о том, что я могу умереть. Что вот-вот  засну и больше никогда не смогу проснуться. Что на самом деле это все обман. Обман то, что я жил. Что у меня была сестра, которую я люблю. Что у меня была семья, которая пусть и развалилась, но она была. Бобби. Энни. Мама. Мама…
Открываю глаза. Ничего не чувствую. Начинаю озираться по сторонам, чтобы понять, что же случилось. Вокруг лишь моя комната. В доме Сингеров. Когда еще было детство. Когда мы с Энни были маленькими детьми. Я не могу сдвинуться с места, остается лишь наблюдать. За окном темно. Точнее, это вечер. Мне становится странно и до боли знакомо. Наверно, сейчас придет мама, чтобы укладывать нас. Чтобы прочитать на ночь сказку. Чтобы поцеловать Энни в нос, а меня укрыть одеялом побольше. Но в комнате не было никого. Пустота и гнетущая тишина, от которой хочется сбежать. Я стою молча. А никак по-другому не получается. И правда. Открывается дверь, но в нее не влетает не Энни и Энтони, а идут и ругаются родители. Мне становится больно, а внутри закипает злость, от которой никуда не могу деться. Словно прикован к одному месту и меня держат несколько амбалов одновременно. Родители начинают ругаться. – Роберт! Не делай поспешных выводов! Ты слишком ревнив, чтобы замечать что-то кроме того, что хочешь видеть! – мама говорила на повышенном тоне. Отец смотрел на нее, сжимая крепко запястье. Я хотел рвануть к ней и как-то освободить. Помочь.
Опять водоворот. Опять вспышка боли. Настолько сильная, что я не могу определить, что именно болит и что может болеть. Странно то, что я мог чувствовать и что мог как-то соображать. Все было по-настоящему странно. Я чувствовал, как мне больно. Было больно оттого, что я увидел. Все внутри сжималось с такой силой, что вот-вот да сломаются ребра. Хотелось кривиться, стонать от боли, но ничего не получается. Лишь немой крик и попытка что-то сделать. Махнуть рукой, двинуть ногой, но ничего не получается. Я лишь остаюсь безмолвным участником того, что происходит в детской спальне. На самом деле, это очень страшно. Видеть, как твои родители ругаются. В этот момент, картинка меняется, и я понимаю, что это я. Маленький кудрявый малыш Тони, который подсматривает за ссорой своих родителей. Энни тогда спала на кровати у мамы в комнате, а я остался. Когда родители стали открывать дверь, то я всего лишь спрятался от них в шкафу, тем самым, став невольным участником этих событий.
Открываю глаза. Слишком светло и я морщусь. Сквозь белые пятна просвечивает что-то зеленое. Значит, я в лесу. Но что я могу так делать, сели я должен быть в другом месте? А где я должен быть? Организм чувствует, что тут какая-то подстава и пора трубить тревогу, вот только я опять не могу сдвинуться с места. Такое чувство, что я стал призраком и могу лишь наблюдать за тем, что происходит вокруг. А вокруг был большой старый мост, много зеленых деревьев. А под ногами…вода. До меня тут же доходит, что я тут был. Но что я делал, и что со мной происходит? Я вижу себя и Энни. Это ведь было совсем не давно. Я помню, как пытался затащить тебя на это место. Я помню, как ты ругалась на меня и пыталась отговорить, а я лишь улыбался в ответ и стоял на своем. В следующую секунду я уже чувствую, как на мне одета страховка, и я крепко обнимая Энни, отталкиваюсь от земли. Я помню, как ты кричишь, как зовешь меня, крепко прижимаясь к телу. А потом всплеск. Удар о воду. Водоворот. Вспышка боли. Ужасной силы, от которой хочется выть.
*
Я открываю глаза. Резко. В следующее мгновение следует громкий, почти перерастающий в крик вдох. Словно когда просыпаешься оттого, что тебя кто-то или что-то напугало. Я сжал руку, но в ней что-то было. Приподнялся на том же шумном вдохе. На секунды. Потом на меня накатилась волну боли. Такой безумной и давящей со всех сторон, что казалось, что я не смогу от нее никуда спрятаться. Изо рта вырывается стон, который похож на крик. Было безумно больно. В глазах темно и я откидываюсь на подушку. Опять волна боли. Я стискиваю зубы и чувствую какое-то шевеление. Хотя, слово «чувствую», громко звучит. Я на каком-то подсознательном уровне понимал, что рядом кто-то есть. В голове отдается лишь знакомый голос. «Тони, Тони, Тони». Я медленно моргаю глазами и смотрю в потолок. Боль не отступает, а я пытаюсь вспомнить то, что мне снилось, но помню лишь боль. Стискиваю зубы и руки и только тогда чувствую чью-то ладонь в моей. Я медленно, словно боюсь сделать какое-то неверное движение, поворачиваю голову и пытаюсь сфокусировать взгляд. Вокруг все белое, что безумно режет глаза. Я морщусь и фокусирую взгляд на темном пятне. Слабое подобие улыбки растекается у меня по лицу. Это Энни. Моя Энни. Но, в голове тут же вспыхивает твой голос, который отдает еще большей головной болью. Но, голос звучит на столько четко, что я не могу его не слушать. - Я не стану приезжать ни в тюрьмы, ни в больницы после аварий. И тебе будет больно, я обещаю, - смотрю на тебя и пытаюсь понять. Приснилось мне это или же это обычная игра воображения. Ты же тут. Держишь меня за руку. Но волна воспоминаний накатывает на меня, вместе с волной боли. Я вспоминаю нашу ссору, крики, слова, что были непохожи на нас. Вспоминаю ссору с Роуз. Вспоминаю, как привез тебя домой. Как уехал. Я вспомнил все. От этих мыслей стало противно на столько, что я не знал, что делать с собой.
- Прости меня, - тихий шепот вперемешку и хрипом. Дальше кашель и дикая боль в груди. Она [боль] отдавалась по всему телу, от чего я издал еще один стон и откинулся на подушку. Глаза медленно закрывались, но я лишь твержу себе, что нельзя засыпать.