когда люди умирают, ничего не меняется
Последний раз я был у Берты на даче десять лет назад.
Не то что бы я не мог попасть туда - у меня есть ключи, да и родители ее дали понять, что Абертино загородное пространство теперь не только их, но и моя собственность. Я просто не мог представить, что я зайду в тот двухэтажный дом и не смогу увидеть там ее. Но пару дней назад я понял, что уже могу. И поехал.
Мне всегда говорили, что когда люди умирают, все меняется, их дома, вещи, даже старые написанные контрольные по Истории Магии. Все меняется. На самом деле это вранье.
Деревянная входная дверь, открываясь, по-старинке приветливо скрипнула, будто, как в старые времена, извещая свою хозяйку о приходе гостей. На стенах в коридоре все те же картины маслом - несколько однотипных изображений то ли Тихого Океана, то ли какого-то моря. Честно говоря, я ни разу не интересовался.
И комнаты первого этажа почти не изменились - на кухне все так же стоит маленькая плита, холодильник и деревянный стол со скатертью в клетку. В гостиной те же кресла - нарочно заштопанные миллионом заплаток,- Берта считала это милым, а я всегда хотел их оттуда содрать - кричащие красные и зеленые пятнышки ткани чертовски раздражали мое и без того не лучшее зрение. Все те же метлы в чуланчике, все те же книги на полках. Нигде, как и при Берте, нет ни единой пылинки - видимо, ее мама недавно была в этом доме.
Все вокруг так и намекает на то, что Аберта просто спит в своей комнате на втором этаже и что сейчас она проснется от того, что я слишком громко хожу: недовольно наморщит нос, кода спустится и увидит меня; поворчит по поводу того, что я пришел без звонка, да еще и не дал ей досмотреть чудный сон; а потом расхохочется и пойдет ставить чайник. И все будет также, как раньше.
Ступени, ведущие на второй этаж, все также укрыты красным ковром, а по стене висят еще одни картины - сцены из любимого Бертой "Шерлока Холмса".
Поднявшись наверх, я подхожу к двери ее комнаты. Переминаюсь с ноги на ногу пару минут, а потом начинаю медленно ее открывать.
В комнате, кажется, тоже все на местах.
Я открываю окно - так любила она и начинаю усиленно осматривать все вокруг, чтобы увидеть, что хоть что-то в ее комнате изменилось. Но нет - вещи ее так отсюда и не выносили, статуэтки из стекла все также занимают почетное место между пьесами и немецкой поэзией. Вещи аккуратно убраны в шкаф, пыли на полках нет, около кровати вновь поставили шахматную доску.
Изменилось лишь одно - когда Берта жила здесь, на стенах висели фотографии ее и ее друзей и знакомых, случайных прохожих, мест, где она побывала. Сейчас ее родители повесили здесь фотографии только одинокой Аберты, прикрыли часть каждой из них калькой, и на этой кальке написали возраст, в котором Берта запечатлена на этом фото. Нелепость.
Через окно зачем-то влетела бабочка. Ее как будто раскрашивали пастелью - цвета крыльев были припыленно-приглушенными. Аберта любила таких бабочек.
Бабочка села на одно из фото. На этом фото Берте было 17, и она все еще играла в шахматы - шахматный столик стоял позади нее. Я улыбнулся.
Но фото было прицеплено к стене двумя ужасными старыми гвоздями - какое кощунство! Разве можно портить ее фото кривыми железками?
Прошептал заклинание, и фото само свалилось мне на руки. Теперь у меня было фото, где она одна. И в комнате, как раньше, были только я и она. Я и она.
Когда люди умирают, ничего не меняется. Даже они, на самом-то деле, уходят совсем недалеко.