«Минерве Макгонагалл с юных лет все предрекали великую судьбу блестящего ученого или философа, а порой, встретившись со скрывающимся под внешней скромностью и достоинством пылающем огнем ее сердца, и судьбу не отступающего от благородных идей лидера, ведущего за собой в более ясное будущее множество судеб.
Но грянула война, опустошающе прокатилась она по всем Британским островам, вырывая из-под железного бока своего лучших людей поколения и сметая все, что не удалось вырвать под натиском. В четырнадцать лет она застала Минерву известием, в восемнадцать смогла показать свое чудовищное лицо, не скрытое стенами замков, в двадцать один разверзлась она страшным опустением по сердцу вернувшейся в ранее закрытую для въезда Шотландию девушки.
Оккупантская земля, полностью истощенная, без всякой надежды на сильную опору в лице погибших хозяев, была словно выжжена сухостью запустения и отчаяния. С готовностью принялась Минерва восстанавливать хозяйство дома и принадлежащие ее семье земли, в борьбе этой она совсем забыла о юношеских мечтах и стремлениях и за ничтожно малые сроки для нынешней молодежи выросла душой и стремлениями, среди которых не было эгоистичности желаний в реализации собственного потенциала и возвращению себе жизни. Спустя два года ей пришло письмо от своего преподавателя Трансфигурации, Альбуса Дамблдора. Он писал, что слышал, что она вернулась домой, да интересовался, как скоро сможет вернуться. Это было письмо словно из прошлого, оживляющее нечто более высшее, чем то, что двигало юной женщиной до этого. Так началась их переписка. Дамлбдор был строг, но дружелюбен, и вскорости мягко привел ее к тому, что нельзя забрасывать себя и что ей надо многому обучиться, а МакГонагалл не могла не признать справедливость подобного упрека. Так и получилось, что днем Минерва боролась с запустением, разрухой и горестями своей истощенной и еле влачащей существование отныне Родиной, а ночи напролет проводила над книгами по различным дисциплинам и Трансфигурации в частности, поскольку она была проще в наставлении ее добрым другом, да практикой, чтобы вконец обессиленной забыться на полчаса, а после с присущей одной только молодости силами и верой вновь продолжить бороться. Лучом света были эти занятия для нее, счастливой становилась она, получая очередное письмо от своего духовного наставника, а, порой, и драгоценнейшие работы, выдержки из блестящих книг и сами фолианты - сокровища, заставляющие вмиг забыть о всех выпавших на ее долю горестях и лишениях.
В таком бешеном темпе не прошли, пролетели, десять лет. Нетрудно представить, что подобная нагрузка выколотила весь дух из бьющей недавно здоровьем и жаром бесконечно страстной натуры юной МакГонагалл. Когда ее добрый друг летом пятьдесят пятого года приехал навестить ее, Минерва находилась на исходе физического, нервного и эмоционального истощения, не способная на данной стадии не то что справиться, а даже осознать его самостоятельно. Оглядываясь вокруг, она видела как тщетны ее старания, как ничтожны ее труды, как мало она сделала и сколько всего еще предстоит, и, в этом нет ни грамма сомнений, готова была положить весь дух, чтобы поправить это, но в итоге сложила бы только голову.
Альбус увез ее в Хогвартс, на правах нового директора школы оставил ее там и приказал всячески заботиться о ней, а когда Минерва оправилась (то было уже через год), предложил должность своего ассистента с дальнейшей перспективой остаться в школе в качестве замены на свою старую должность преподавателя Трансфигурации, которая, разумеется, была понята за высшую честь и принята без раздумий. Минерва стала вести занятия у первого курса, поначалу под руководством своего наставника, а затем самостоятельно и с большим успехом, чем вскоре и заслужила ждущую ее должность. На земле МакГонагаллов распоряжалась теперь ее четвероюродная бабушка со своими отпрысками, и отлучавшаяся туда сначала на долгий срок, а после из-за серьезной учебной нагрузки все меньше и меньше Минерва не могла не признать тот факт, что дела у родни шли куда как успешнее, чем у нее, а благодаря жалованию преподавателя, которую всю без остатка она переводила на счет имения, и того лучше.
Впоследствии Минерва смирилась с мыслью, что она принесет больше добра и пользы, оставаясь в Хогвартсе. С той поры потекла жизнь, о которой измученная ранами и потрясениями, но всегда стремившаяся к покою, простоте и теплу душа ее уже не могла и надеяться. Минерва находила радость в преподавании, привычных правилах и в общении с коллегами, при этом поначалу не форсируя даже формальное сближение. Каждый из них впоследствии стал ей если не добрым другом, то верным соратником под непревзойденным руководством мудрого профессора Дамблдора, который привел школу в чудесную пору ее расцвета и могущества.»

***

Крестьянское лето тысяча девятьсот пятьдесят пятого года омыто кровью. Земля пропитана этой добровольной жертвой, и кажется, вот-вот хлюпнет под ногами, захватывая лодыжку, крадясь вверх, по щиколотке, стремительно подбираясь к глотке, жадно заглатывая все тело в нежелании ждать ни секундой более, стремясь захватить в свою власть кости и выбить дух из вкладывающего в него трудяги. Шотландскую землю нельзя винить – она столько настрадалась, столько потеряла и осталась отныне без всякой надежды, без сильной опоры, без возможности оплакать своих сынов, быть их местом покоя, лелеять и баюкать слаженные головы, по-матерински ласково петь им колыбельные и в такт песне ерошить листву лесов да обнажать сияющие отверстия высоких скал. Растерзанная, потерянная, почти выжженная, в агонии бьется земля, горе ее велико.
А что же остается делать живым? Чем восполнятся потери их Родины, в чем найдут они счастье и найдут ли счастье вообще? Не станет ли оно, внезапно зашедшее в ним в сердце, колоть через грудь, всяким моментом добровольно отравляя себя, разъедая и владельца своего знанием того, что довелось пережить и незнанием, как жить отныне и имеют ли право они на радость. У людей коротка память. У земли же она вечна.
Минерва не раз слышала, что говорят о ней в округе. В толк шуму переплетшихся, шуршащих голосов сливались и тут же, завидев ее на расстоянии опасной близости, разобщались головы, а простые лица перекашивала истома любопытства, с каждым разом все больше подавляемая праведным страхом. «Она лишилась рассудка, эта МакГонагалл!» – говорили женщины, не забывая упомянуть черта. «Она скоро умрет», – качал головой местный доктор, оставляя вывод сей при себе и не уподобляясь власти сожалений да печалей, всецело отдав почести более суетным и важным на день грядущий делам.
Нелюдимая, строгая, неизменно прямая, гордо расправившая плечи, трудом в своих землях неутомимая, она казалась истинной безумицей. И, дай бы время задуматься над этим, Минерва признала, что могла оставить единственно такое мнение, но вряд ли поддалась бы желанию изменить подобное к себе отношение и нравиться. Многие вещи вокруг нее, те же самые социальные связи и мнение посторонних, казались бессмысленными и нелепыми, не идущими ни в какое сравнение с затронувший ее дом трагедией. Она видела жизнь, но больше не была ее частью, отторгала себя от нее и не видела нужды возвращаться, а порой и вовсе испытывала раздражение и злость и немую ярость, с которой не могла справиться, но которой была благодарна за силы к борьбе.
Минерва не знала, сколько еще способна сражаться, но знала, что пойдет до конца. Она отдала бы себя без остатка, но не видела проку от этого, не могла не осознавать, что ее тело и не нужно этой земле, что все ее усилия и труды ничтожны. И это приносило в ее душу страшное отчаяние, выливавшееся дрожанием под покровом ночи руки с волшебной палочкой. Она стала мало писать, в учении все более казалась себе неповоротливой. Неумеющая звать на помощь, никогда бы не позволившая себе подобная, она оказалась в ловушке теней, обступивших ее со всех сторон и не дающих свободно вздохнуть хоть на мгновение, как вдруг в один из дней она застала нежданного гостя у себя на пороге:
– Альбус! Мой милый друг, какими судьбами вы здесь? – Загнанное, сбитое дыхание, улыбка и поданные руки навстречу высокой белой фигуре. Возможно, это лишь обман зрения, и она все так же одна в этом огромном пустом доме. И может быть это смерть наконец пришла к ней, милостиво приняв вид ее Учителя. Но подобный конец Минерва МакГонагалл готова была принять и именно этой смерти раскрыла она свои объятья, не видя страха и сожалений прожитому и в очерченным собой же как последнем миге сожалея в мыслях сих отсутствием своего друга.