A présent, le passé se meurt
Les regrets ne tuent pas les heures
Il n'existe pas une armure
Qui puisse empecher les blessures
Il faut éloigner le silence
Pour qu'il retrouve sa confiance.

   Когда Джинни была маленькой, она верила в то, что самый красивый цвет на свете - это желтый, цвет солнышка, что мамины пироги - лучше всех, а звезды - это маленькие бусинки неба. Верила в то, что ее тайнички на заднем дворе достанутся эльфам из тех сказочных книжек, что ее носки - самые колючие, а счастье - вечное. И так мечтала повзрослеть.
   Вечер наступил быстро, или это попросту темнеет рано. Так странно, так двойственно небо, не решившее, будет ли ночь или останется допеть свою безмолвную песнь день. Тихо стучат по черепице маленькие капельки падающего вниз неба, мягко скатываются они вниз, по трубе, и выливаются во двор, в сад, смешиваются с землей, лезут в норы, вызывая недовольство гномов да полную непроходимую болотистую местность, на фоне которой Нора будет казаться настоящим ковчегом, гордо дрейфующим по опасным склонам мирового убийства.
   Папа всегда пах бумагой. Той самой бумагой, на которую обычно министерские чиновники пишут свои служебные записки, задумчиво морща носы, смешно чихая и двигая пальчиками на ногах, чтобы проверить, не озябли ли они в легких осенних туфлях, не выдерживающих натиск влаги.
   Он всегда приходил вечером, долго искал тапки, которые, вечно в ссоре, постоянно разбегались, а после, звонко чмокнув маму в щеку, поднимался наверх, к себе, чтобы оставить там свой портфель и взять вечерний Пророк, долго читать его, а потом говорить с улыбкой, что мир сошел с ума.
   Джинни всегда наблюдала за всем происходящим со своего наблюдательного пункта, чем служил верхний лестничный пролет, и как только папа ступал на первую ступеньку, быстро вскакивала с места и бежала навстречу, вниз, топая громко, смешно размахивая руками и «бумкая» своей игрушкой. Потом она настигала папу и крепко-крепко сжимала в объятиях худые ноги, часто-часто дышала и все повторяла: «папочка, папочка».
   Матрас у Джинни был старым, весь перешитым заплатками, да так, что от прежнего его живого места не осталось. С годами он просел, уже не так пружинил, как когда-то, но оставался таким же добротным и мягким. Джинни сидела на кровати с ногами в серых махровых носках, облокотившись о стенку и смотрела вперед себя. Ей казалось, что она вечно так сидит и сидела бы, не двигаясь, дали бы ей на это право. Казалось, она неживая - дыхание у нее словно замедлилось, едва незаметные колыхания груди были неразличимы глазу, а пустой затуманенный взгляд лишь изредка прерывался легким морганием, не ощутимым ни для девушки, ни для всего ее организма.
   Она ничего не чувствовала. И не видела ничего, хотя смотрела вперед, на противоположную стенку, туда, где висел яркий флаг гриффиндора и плакат с любимой квиддичной командой. Она и не хотела оживать, ей казалось в ту минуту, что если она посмеет пошевельнуться, на нее тут же обрушится вся тяжесть мира.
   Он каждый раз мягко улыбался, потом поднимал ее на руки и, заглядывая в лицо, спрашивал: «кто этот тут у нас?», а после, уносил к себе, забыв и о Пророке, и о вкусном ужине. Он показывал ей свои изобретения, часто просил помочь ему с очередной задумкой, и Джинни, сияющая, то и дело улыбающаяся, важно держала его инструменты и то и дело заглядывала за плечо, подгоняемая нетерпеливостью.
   «Там, в нижнем ящике моего шкафа, с груде старых вещей, лежит папин тостер, то и дело выплевывающий разноцветные чернила» - подумала Джинни неожиданно и заплакала.
   Было тихо в этом доме. Такой непривычной, такой неправильной тишиной. А в своей комнате на кровати, неудобно сгорбившись и уткнувшись лицом в подушку, плакала маленькая девочка, Джинни Уизли, у которой год назад умерли папа и брат.
   Папа, папа.
   Когда Джинни будет в Министерстве, она украдет всю эту бумагу.

   Тысячью маленьких стеклышек разбивалась и падала. Звенела чисто, высоко, но быстро смолкала. Смолкала, и оставались лишь слезы, настоящие, чистые и соленые. Оставались слезы, оставались ранки на руках от сжатых в кулак пальцев, царапающих тонкую кожу ногтями да запах ужина. Она разбивалась каждый раз, и никак не могла разбиться. Она билась о быт, билась о стенки своей школы, билась о стенки невидимого купола, опоясывающего небо на площадке для квиддича. Билась о ляпистые стены этой комнаты. Билась. И каждый раз разбивалась
   Чарли всегда намазывал на тосты варенье неровно и совершенно неравномерно, часто и вовсе лишь большими пятнами, перебившимися за край, рисовал томатной пастой на яичнице улыбки и, часто, что-то рассказывая, мог запросто щелкнуть Джинни по носу, хитро улыбнуться и погрозить, чтобы она не ловила ворон. А однажды он показал ей снитч, что поймал в одном матче, и они вместе выпустили его летать по комнате. Джинни тянулась к нему руками, но тот пугливо отлетал, а потом сам, когда она и не надеялась его потрогать, описал вокруг нее маленький круг. У него были совсем маленькие крылышки и наливной позолоченный бок. Совсем как у того снитча, который она поймала на на четвертом курсе.
   Джинни вздрогнула, сильнее сжала в руках свою игрушку, пальцы мягко проскользнули по скомкавшейся тканевой шерсти и остановились в нерешительности. Она замерла. Испугалась, что кто-то сейчас войдет, кто-то сейчас непременно зайдет. Увидит ее и все поймет. Разрушатся стенки невидимой башни, что так старательно, кирпичик к кирпичику, возводилась этот год. Джинни хорошая. Джинни улыбается. Джинни маленькая. Она ничего не понимает.
   Джинни не больно.
   Но раскрылась дверь, и появился Джордж. Джинни почему-то всегда признавала, кто из близнецов кто, но никогда в этом не признавалась, видя, как им самим нравится играть в «угадайку», единые со своей общей тайном, секретом:
- Привет, - мягко и тихо, Джинни судорожно, может быть даже слишком громко выдохнула, и вновь опустилась на кровать. И стала смотреть в потолок.
   Этот снитч они никак не могли поймать, опрокинули диван и что-то разбили, и уже, с ног до головы залепленные цветным детским пластырем, открыли окно и выпустили мячик на волю.
Он больше не прилетал.
Что с нами будет, Джордж? Я боюсь, мне так страшно. Я не чувствую больше ничего, ничего, кроме пустоты. Я одна, совершенно одна. Что же будет, что же будет с нами. С нами. И с этим миром. Миром, что закончился с первой смертью, с первым туманом этой холодной войны?